Двое в пустыне

Он слышал,  как в висках бьется сердце Вселенной. Он видел все  уже созданные,  погибшие в прошлом  и будущие, еще только намеченные на карте мироздания, миры.  Он слышал, как рождаются галактики и созвездия и как ползет по песку змея.

Его обостренные за время, проведенное в пустыне, чувства улавливали переживания тех, кого он оставил в городе. Он знал, что сейчас в их сердцах растут тревога и страх и хуже всего –сомнение…

Была третья неделя….наступил переломный момент.

Он забрался на возвышенность, поросшую мелколиственным кустарником– посмотреть на закат над Синаем. Было так хорошо здесь. Вся вселенная перед ним. Тишина вечных красных песков и аромат где-то вдали цветущей вишни. К его ногам опустилась белая голубка  и  положила колос пшена. Каждый день эта птица  приносила ему пищу. Он улыбнулся. Сегодня был хороший день и обернулся, потому что знал, что сзади него стоит тот, кто не рад ему, в отличие от птицы.

— Как же ты меня бесишь! – выкликнул  в сердцах тот.

— Потому что ты – бес,  — вздохнул первый.

Первый сжал кулаки и оскалился: «Загрызу! Уничтожу! С грязью смешаю! Будешь всеми народами поносим и осмеян – уж я постараюсь! Люди сожгут твое изображение и будут танцевать на пепелище. С каждым новым столетием тебя будут поносить сильнее, уж я постараюсь. Твое имя смешают с ложью, гневом, ненавистью, убийствами и войнами. Единицы, которые тебя все же будут почитать, в этом мире будут считаться  умалишенными или откровенными неудачниками. Это я буду на коне, а ты — будешь пить из лужи, по которой я проеду. Мои ученики распространят мои учения повсюду. Твои же ученики предадут тебя уже очень скоро».  Потом зло засмеялся и ему вторила пустыня – пески застонали в багровом зареве уходящего в ночь солнца.

Другой сидел на камне и смотрел вдаль. Он уже слышал эти речи много раз. Он тихо спросил: «А зачем же я по твоему голодаю, не стяжаю, живу без дома и семьи, всеми попираемый и осуждаемый? Неужели же не понимаешь?»

— Потому что ты глуп,  – был сухой ответ.

— Нет же!  — искренне недоумевал первый, — Я все это испытываю для того, чтобы понять природу человека. Прочувствовать, как ему больно, когда он хочет есть, а у него нет хлеба, какие страдания он испытывает, когда его незаслуженно обижают, что бывает, когда болит его тело и плачет душа, каково это – жить в сомнениях – что там дальше, что там…. после смерти. Люди страдают от рождения до конца. Им и без твоих обольщений очень и очень тяжело. Невыносимо тяжело…Они же слепы как кроты. Живут слепыми и уходят слепыми.

— Скорее, как котята, которых несут в мешке топить, — брезгливо хмыкнул другой.

Первый встал и пошел куда глаза глядят. Второй плелся побитой собакой молча за ним. Нес околесицу про пиры и балы и прекрасных нежных дев и про цветущие сады с фонтанами и про царей, которые готовы все бросить и пойти за первым. Только дай знак.

— Знаешь, почему мы никогда не станем союзниками? – вдруг резко   голубые как небо над Израилем глаза, были полны слез. Его лицо было таким осунувшимся, что казалось восковым и были видны синие сосуды по которым текла его кровь.  Тот, второй опешил от вопроса. Всплеснул руками и заюлил, не зная,  какой ответ верен.

— Так в чем же, равви, в чем разница между нами?  Может быть в том, что ты нищий бездомный свихнувшийся еврей, говорящий, что пришел спасти народы, а я — тот, кому эти народы служат и будут служить всегда? Или может быть в том, что ты сам не знаешь – ЧТО тебя ждет ТАМ (он устремил многозначительный взгляд в небо), может статься НИЧЕГО и не ждет. А меня ждут везде и всюду, мне поют гимны и режут баранов и кровь невинных льют во имя мое.

— Мы разные в том, что я люблю все – эту пустыню, эту голубку, что единственная кормит меня здесь, тех людей, что остались в городе и со страхом ждут, что же будет со мною. Я люблю тех, кто был до меня, и всех кто будет после. Каждого и всех сразу. Я есть любовь, друг мой. Я и тебя люблю. А ты,  — продолжал он,  — ты есть нелюбовь. Ты не любишь ничего и никого. Ты себя самое более всего не любишь. Не можешь любить, как бы не хотел того. Это твое проклятие от моего Отца на все века. Оно тебя и погубит однажды.

Молчание было минутным. Но прошла вечность. Построились города и рухнули от времени. Сменились сотни поколений людей. Земля постарела. Второй прервал молчание. Он горевал – на лице его были и злоба и отчаяние: «Слова… опять одни слова. Я тебе скажу кто ты – равви из Назарета. Больной юродивый, воспитанный такой же странной как сам мамашей и подозрительным отчимом. Невесть от кого зачатый король босяков и сумасшедших. Тебя повесят, и вороны съедят твое тело, а волки выпьют кровь. Но ты меня тогда не зови. Я не приду. Раз ты такой любвеобильный – жди своих покровителей. Посмотрим, что они сделают. Не боишься, что как и меня, кинут на съедение псам?».

Он кричал и дрожал от ненависти – но все без толку. Первый тихо уходил в закат, не оборачиваясь.

Оставшись один в сгустившейся южной ночи, окружённый звездами и планетами, он хотел поднять руки к небу и возопить о своей главной беде – о том, о чем боялся признаться себе самому много тысячелетий – о том, что хочет обратно, что жалеет о содеянном предательстве и страшится своего будущего. Но вовремя одумался,  он почувствовал – за его спиной стоят те, кто когда-то были ему братьями и товарищами в битвах горних. Их были тысячи и свет от них озарял весь мир. Они охраняли того, кто ушел на закат и молился сейчас в уединении. Допустить того, чтобы ангелы видели его страдания падший никак не мог.

Шла третья неделя испытаний. Над Синаем просыпался новый день…

(62)